| Он всегда казался чужим — даже себе. Маленький мальчик с глазами, в которых больше вопросов, чем лет. Нью-Йорк принимал его без особого энтузиазма: город любит шумных, а он был тише. Музыка пришла не как спасение — как болезнь. Первые ритмы били в виски, как пульс, когда бежишь от чего-то, сам не зная от чего.
Потом был успех. Оглушительный, липкий, с неоном и аплодисментами, от которых звенело в груди. Все эти лица, улыбки, интервью — а за ними пустота, такая чистая, что слышно, как собственные мысли хрустят, как стекло. И где-то там, в трещинах сознания, начинали говорить голоса — может, память, может, вина. Психоаналитик слушал, кивал, делал пометки, но Моби всё чаще думал, что лечить надо не голову, а тишину.
Он видел мир через призму звука: каждая боль имела частоту, каждая потеря — аккорд. И когда казалось, что музыка спасёт, она снова предавала. Потому что она — тоже живая, тоже устала. «Жизнь — это ремикс», — говорил он однажды. Только вот чем старше становишься, тем больше понимаешь: не все треки стоит ставить на повтор. |
