| Горе редко даёт время на привыкание. Оно просто обрывает прошлую жизнь и оставляет человека в пустоте, где любые новые стены кажутся временными. Для Люка Эллиса всё начинается именно так — не с загадок и не с экспериментов, а с потери. А затем — пробуждение в комнате, которая пугающе напоминает его дом. Та же мебель, те же пропорции, та же иллюзия уюта. Только одно отличие: окна нет. И за дверью — не свобода, а коридор с такими же дверями, за которыми живут такие же дети.
Институт не кричит о своей жестокости. Он вежлив, аккуратен, почти заботлив. Здесь улыбаются, говорят правильные слова и называют боль «необходимостью». Миссис Сигсби не повышает голос — в этом и заключается её холод. Она говорит о будущем, о высших целях, о пользе, будто речь идёт не о детях, а о лабораторных образцах. Телепатия, телекинез, потенциал, усиление. Термины звучат сухо, стерильно, пока за ними не проступает страх и понимание: назад пути нет.
Дети держатся друг за друга не из дружбы, а из инстинкта. Общая беда быстро стирает личные различия. Здесь каждый знает: «Задняя половина» — не просто слово. Это финал, о котором не говорят вслух. Параллельная линия с Тимом Джеймисоном существует будто в другом ритме, но постепенно становится ясно — мир Института не замкнут, он лишь хорошо спрятан. «Институт» — это история о контроле, замаскированном под заботу. И о том, как даже в стерильных коридорах может зародиться сопротивление. |
